?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Flag Next Entry
Истоки русского национального характера - 2
уверение
fomasky
Оригинал взят у ss69100 в Истоки русского национального характера - 2

... Современному человеку очень трудно понять одну особенность психологии территориальной общины: ее члены не имели личных имен. Во время распространения христианства в Европе многие народы не имели личных имен, и поэтому крестить означало еще и „дать имя”.

У римлян было всего два десятка имен, и те заимствованные. Заимствованными были большинство германских имен (на это обращал внимание Иордан в VI веке), причем на германской почве они обычно переосмысливались (например, кельтское имя Ригсдаг - добрый король - превращалось в Регенстаг - дождливый день, а Горм, Гворм - знатный - в Ворм - червь).

Не было у римлян и собственных женских имен (женщин называли либо по порядку рождения, либо по мужу). У славян имена появляются лишь у князей (обычно это титулы - Владислав, Святополк, Владимир и т.д.), а затем у выделяющейся аристократии.

Даже в XIII веке, когда христианство внедрялось у балтийских славян, целые села их принимали одно и то же имя (магдебургскому архиепископу пришлось обратиться со специальным посланием, запрещающим славянам принимать одно и то же имя Иван). Даже и в XIX веке в одной семье могло быть несколько Иванов (если их рождение попадало на дни соответствующего святого), а фамилии утвердились и вовсе недавно.

У племен с кровно-родственной общиной имена обычно были, в том числе и у женщин. Само имя в древности носило и определенную магическую нагрузку. И в этой связи мы сталкиваемся еще с одним любопытным и крайне важным в социально-психологическом плане явлением: разные типы общин сопровождают и разным верованиям.

Для древнего мира в целом и в особенности как раз для племен с кровно-родственной общиной характерен крайний фатализм. Судьба - одно из коренных понятий древних верований. Прокопий Кесарийский, рассказывая о верованиях славян, удивляется:

„Судьбы они не знают и вообще не признают, что она по отношению к людям имеет какую-нибудь силу, и когда им вот-вот грозит смерть, охваченным ли болезнью, или на войне попавшими в опасное положение, то они дают обещания, если спасутся, тотчас же принести богу жертву за свою душу, и, избегнув смерти, они приносят в жертву то, что обещали, и думают, что спасение ими куплено ценой этой жертвы”.

Античный мир, как известно, знал два вида Судьбы: Фатум - неотвратимый рок, отменить которую не в силах и боги, и Фортуну - изменчивую судьбу, с которой можно и договориться. В славянском мировоззрении судьба жила лишь в последнем качестве, и от божества в конечном счете зависело, как пойдут далее события. У славян не было ни фатализма, ни астрологии, ни хиромантии.

Славянофилы, первыми нащупавшие некоторые специфические особенности славянской психологии, склонны были увязывать их с православием. На самом деле взаимосвязь здесь обратная. Ни в давнем, ни в недавнем прошлом христианство нигде не смогло до конца преодолеть психологию языческой поры и должно было так или иначе считаться с этим. По существу все различия отдельных направлений в христианстве с влиянием языческого „субстрата”.

Язычество вообще всюду держалось достаточно прочно потому, что оно, как правило, регулирует отношения человека с природой, его повседневный быт и хозяйственную деятельность. Христианство принимает на себя функцию регуляции социальных отношений.

В оптимальном варианте они даже и не мешают друг другу, что в известной мере и проявилось в русском православии, по крайней мере, в некоторых его трактовках. Католичество резко разделило священников и мирян (причастие хлебом и вином или только хлебом), против чего славяне Чехии боролись несколько столетий.

Провиденциализм здесь сродни языческому фатализму. У кальвинистов от человека вообще ничего не зависит: все ему предопределено от начала до конца - он лишь не знает свою судьбу. (В сущности, христианство как стимул к нравственному совершенствованию в этом случае теряет смысл).

Византийское православие также имело ряд ответвлений, сближаясь и с мистическим Востоком, и провиденциалистским Западом. В русском же христианстве спасение, как правило, можно было заслужить праведной жизнью, добрыми делами, да и с Богом можно было общаться не только в храме и не только через священника.

Окончательный разрыв Восточной и Западной церквей в 1054 году имел внешне незначительный повод: употребление при причастии „опресноков” (пресного хлеба), или заварного. Первое было характерно для иудеев и усвоено католиками, второе - восточными странами. Первые упрекали оппонентов в „северианстве” - пренебрежении к Ветхому завету, вторые - в склонности к иудаизму.

Отношение к Ветхому завету, действительно, было разным. Это проявилось, в частности, в знаменитом „Слове о законе и благодати” Илариона, являвшемся, видимо, своеобразной программой кандидата в митрополиты. И, действительно, в раннем летописании мы видим лишь одного летописца, проявлявшего заметное внимание к Ветхому завету, и этот летописец является „западником” по своим религиозным представлениям (включая признание фатума).

„Западническое” влияние восходит, видимо, к дунайским славянам или русам из Ругиланда, где издавна существовали разные христианские общины, в том числе ирландские, ориентировавшиеся на „Закон”. В ирландской христианской литературе ссылки на Ветхий завет составляют до трех четвертей всех отсылок к Священному писанию. Летописец мог воспользоваться переводом Ветхого завета на славянский язык, осуществленным в IX веке Мефодием. Но перевод этот не сохранился и не получил распространения на Руси в силу именно негативного отношения к самому Ветхому завету.

Прагматическому Западу с его установкой на жесткую регламентацию и письменный Закон более соответствовал именно Ветхий завет. Славянская община с обычным правом более ориентировалась на Благодать с идеей равенства всех народов и всех сословий и акцентированием внимания на нравственных правилах общежития. Показательно, что русские монастыри вплоть до XVI века не имели письменных уставов, следуя преданию”.

В отличие от Руси в Византии Ветхий завет, „Закон” пользовался гораздо большим почтением, а греческие переводы Библии ценились ирландскими общинами выше латинских (поэтому ирландских миссионеров в Европе часто называли „греками”). Но надо иметь в виду и то, что Византия была конгломератом языков и культур, причем славянский компонент преобладал не только на Балканах, но и в некоторых районах Малой Азии. Отсюда значительные различия в социальной психологии населения Империи.

Более или менее значительные различия изначально проявляются и в раннем русском христианстве (достаточно сказать, что в летописи сохранился арианский символ веры). Христианство шло с разных сторон и более всего с Дуная, из Великой Моравии, где долго соприкасались арианство, ирландская церковь, католичество (в римском и немецком вариантах), православие (с антиохийскими элементами).

Но различия объяснялись и „субстратом”: „русское” христианство на Дунае отличалось и определенной спецификой, восходящей к русскому язычеству, которое было близко иллиро-венетскому. У русов долго сохранялся фатум, жертвоприношения вплоть до человеческих (чего славянство никогда не знало). „Слово о полку Игореве” - памятник именно русского язычества (фатализм, предпочтение смерти плену, дабы не стать рабом „в веке сем и будущем” и др.).

„Русское”, однако, не сводимо к иллиро-венетскому. Возможно, сказывалось уже славянское влияние (и на побережье Балтики, и на Дунае). Но отдельные черты ведут в иллиро-венетский (или индоарийский) мир. Балтийские рутены, по сообщению спутников Оттона Бамбергского, крестившего в 20-е годы славян-поморян, „много рассказывали о своем происхождении”. Правда, речь, видимо, шла о происхождении племени: русским летописям и родословцам не известен ни отец Рюрика (поздние средневековые генеалогии выводят его из рода ободритов), ни отец Олега, да и Игорю Рюрик придан в отцы явно в позднейшей легенде. Но сам принцип „законности” и „незаконности” династии пришел все-таки с русами.

О претенциозности ругов-русов говорят постоянно разные источники. Прокопий Кесарийский говорит об этом, комментируя эпизод, когда руги (роги) захватили власть над готами в Италии. Восточные авторы говорят о чем-то подобном в связи с появлением русов в Бердаа в 943 году (они претендовали на власть, обещая достойно править), да и варяжское сказание, занесенное в летопись, предполагает аналогичную ситуацию.

Здесь надо только иметь в виду, что „варягами” на Руси называли всех балтийских славян, а не только ассимилированных варинов (а в XI веке сюда включат и Скандинавию). И из того, что „суть люди новгородскии от рода варяжска”, как совершенно справедливо сообщает новгородский летописец, следует лишь то, что славянский элемент был преобладающим компонентом в числе пришельцев „находников” варягов.

С Русью вопрос обстоит сложнее. Во-первых, она на юге Руси, в Прикарпатье и в Подунавье намного раньше, а во-вторых, она меньше смешалась со славянами. Славянские племенные союзы IX века отличались внушительными размерами (превышающими большинство европейских стран). Это были государства, построенные снизу вверх.

Но экономические потребности в ту пору еще не выходили за пределы волости, в крайнем случае, уезда (в понимании XIX века). Земли связывались более традицией, культовыми особенностями (поражает устойчивость, например, таких отличительных признаков, как височные привески). На юге постоянно существовала потребность в более основательном объединении перед лицом накатывавшихся с востока степных орд. На севере потребность в большем объединении стимулировалась более нарастающими внутренними противоречиями (в частности, межплеменными конфликтами разноэтнических племен).

Так или иначе, к середине IX века государственность не была достроена „доверху”. И сверху на нее легла сила внешняя, в разное время пришедшая из Прибалтики, из Подунавья, возможно, и из Причерноморья и Прикарпатья.

Оценить этот факт весьма непросто. Дело в том, что лимит времени для строительства государства „снизу” был уже исчерпан во всех случаях. Угроза нарастала и с юга (хазары, степь), и с севера - кровожадные норманны.

Русы, несомненно, защитили восточнославянские, угро-финские и балтские племена и от того, и от другого. (Прибалтика с IX века прочно входит в состав нового государства). Не вмешивались русы и во внутреннюю жизнь племен, ограничиваясь весьма скромной (по европейским масштабам крайне скромной) данью.

Огромные просторы и практическая недоступность многих территорий делали новую власть склонной к партнерству, а не подавлению покоренных. Это было, несомненно, самое гуманное общество в тогдашнем мире и Валентин Иванов хорошо это почувствовал, сопоставляя Русь и с Востоком, и с Западом. Но это было общество, где Власть и Земля были разделены. Земля была представлена, в основном, славянами и ассимилированными ими племенами, а Власть принадлежала „роду Русскому”, куда хотя путь и не был закрыт выходцам из иных племен, но где господствовали иные ценности.

В походах русских дружин „за зипунами” в X веке участвовали выходцы и из всех славянских племен. Расслоение ускорялось. Бывшие соплеменники появлялись в составе княжеских дружин в качестве сборщиков дани. Разумеется, шел и противоположный процесс, но раздвоенность систем ценностей сохранялась, и Земля с Властью не сливалась.

К XII веку наметился в целом перевес Земли. Всюду активизируется вече и институт посадничества, княжеская власть в большей или меньшей степени подчиняется Земле. Славянское начало стало превалировать и в менталитете (в частности, у женщин русичей исчезают языческие имена, а христианские в быту в домонгольское время не употреблялись, поэтому и появляются Ярославны, Святополчии и пр.).

Русский феодализм никогда не знал многоступенчатой иерархии вассалитета и не достигал в домонгольский период того уровня эксплуатации крестьян, который просматривается в Западной Европе. Все это позволило Руси в XII веке не только догнать, но и обойти Западную Европу в ряде отраслей ремесла и искусства (на Руси вообще был выше процент городского населения и сами города крупнее). Но разделенность Земли и Власти не исчезла, а после татаро-монгольского разорения она резко усугубится.

В немецкой литературе (в частности, Максом Вебером) была сформулирована „теория смены господ”. Речь идет о неполноценных славянах, над которыми всегда стоит чья-то внешняя власть: варяги-германцы, византийцы, татаро-монголы, снова (с Петра) германцы. В 20-е годы два „господина” стали выглядеть существенно иначе: варяги - в основном балтийские славяне, а русы не германцы. Византийского господства вовсе не было, хотя митрополиты из Византии и были со времен Ярослава Мудрого. На внутреннюю жизнь Руси они почти не влияли, а „византийским наследством” на Руси стали интересоваться по-настоящему лишь со второй половины XV века, после падения Константинополя.

Татаро-монголы - фактор, наиболее негативно сказавшийся на истории Руси и психологии ее населения. Иго стоило потоков крови, деградации всех сфер жизни, многовекового ограбления и истребления наиболее активных элементов народа (в том числе и после освобождения от ига, в XVI-XVII веках постоянных набегов). Именно татарское иго остановило процесс соединения Земли и Власти, придав ему противоположную направленность в силу отмеченных выше причин.

Попытки связать Власть и Землю в середине XVI-го века и особенно в XVII веке, когда Власть страну развалила, а Земля ее вновь собрала („Народная монархия” Солоневича), оказались малоуслышанными, в частности, и потому, что „верхи” по-прежнему смотрели „за море”, третируя то, чем управляли, а радикальные проекты Земли, вроде Приговора 30 июня 1611 года, предусматривавшего избрание бояр Советом всей земли с правом отзыва, не получили должной поддержки и у самой Земли (из-за внутренних противоречий).

С Петра высшим эшелоном Власти, действительно, овладевают немцы. „Смена господ”, действительно, происходит. Землю третируют, угнетают. Но она живет, и в ее рамках накапливается и энергия протеста, и жажда созидания. В XIX веке осознается, что специфика России - это община, коллективизм и связанная с ними духовность. Развитие капитализма (в том числе и в формах, названных в выше цитированном письме Энгельса) вызывает отрицательную реакцию у большей части народа.

Революции начала XX века были неизбежными. И кардинальные факты этой эпохи - стремительный взлет кооперации (к 1917 году Россия выходит на первое место в мире по этому показателю, включив в разные типы кооперации до 70 процентов населения). А также голосование за социалистические партии на выборах в Учредительное собрание осенью 1917 года почти 90 процентов избирателей (в том числе 58% за эсеров и 25% за большевиков).

Разрушая помещичьи усадьбы (а с августа 1917-го по весну 1918 года они были разрушены почти все), крестьяне воссоздавали общину, куда во многих случаях загнали обратно и хуторян. Но восстановить сам принцип делегирования власти снизу до верху они не могли и потому, что самоуправление давно было низведено на самый низший уровень, и потому, что лозунг „грабь награбленное” не стимулирует желания выстроить государства до верху. И хотя Крестьянские съезды 1917 года были и авторитетной, и представительной силой, выражавшей интересы крестьянства, устойчивых своих организационных структур не создали ни крестьяне, ни рабочие.

Октябрь 1917 года был закономерным: он отражал разочарование трудовых слоев населения в деятельности и бездеятельности Временного правительства. Намечался и вполне жизнеспособный блок главных социалистических партий, имевших реальную опору в трудовых слоях населения - большевиков и эсеров (Крестьянские съезды поддержали в этом левых эсеров).

Но великая историческая возможность была упущена потому, что сами партии строились сверху вниз, а не снизу вверх. В результате практически во всех партиях (у эсеров в том числе) во главе оказались лица, вновь далеко отстоящие от России. Временное правительство, как известно, целиком состояло из масонов. Масонами были и кадеты, и меньшевики, и эсеры. Масоны оказались и во главе кооперативного движения.

Если бы Ленин сказал вместо „пролетариат борется, а буржуазия крадется к власти” „масоны крадутся к власти” - было бы все абсолютно точно. Но масоны были и в большевистском руководстве, а многие из тех, кто настаивал на законодательном запрещении масонства и сионизма, также руководствовались не интересами России, да и не пролетариата тоже.

Следует подчеркнуть, что революция в 1923 году шла снизу, причем, несмотря на сопровождавшие ее эксцессы, именно Земля восстала против Власти. Надо иметь в виду также, что лишь большевики отозвались на требования масс (по любви или по расчету - это вопрос другой).

Это обстоятельство отмечали и некоторые зарубежные историки. (См., например, весьма объективную книгу американского историка А. Рабиновича „Большевики приходят к власти”, изданную в Нью-Йорке и Лондоне в 1976 г. и переведенную у нас в 1989-м). „Советы” также были рождены творчеством масс, и в них по существу восстанавливалась традиционная славянская форма самоуправления, строящаяся снизу вверх.

Однако, достроить ее доверху снова не удалось. Гражданская война, межнациональные конфликты, иностранная интервенция неотвратимо вели к диктатуре, либо правой, либо левой. А диктатура также неотвратимо ведет к обособлению Власти от общества. Вполне закономерно также, что оторванная от Земли Власть укрепляет себя инородными элементами.

В воспоминаниях К. Симонова как-то промелькнула этакая веселая юмореска: в 1927 году появилась карикатура, на которой по берегам речки стояли с одной стороны Троцкий, Зиновьев и Каменев, а с другой Сталин, Орджоникидзе и Енукидзе. Подпись под карикатурой гласила: „И заспорили славяне, кому править на Руси”.

Лозунги социальной справедливости, однако, по инерции действовали и вдохновляли широкие трудовые слои. Великая отечественная война, несмотря на огромные потери, способствовала укреплению Земли и выдвижению ее представителей во властные структуры. Вновь наметилась возможность полного соединения Земли и Власти. „Перестройке” было назначено остановить этот процесс.

Сейчас новые господа намерены окончательно подавить Землю, изменить саму психологию народа. Многое в этом направлении уже сделано. Положение напоминает худшие времена иноземных оккупаций и в чем-то превосходит их. Ведь никогда в истории России не было, чтобы страна вымирала в условиях мирного времени. А говорит этот факт, между прочим, и о том, что изменить характер народа труднее, чем уничтожить его...

Это следовало бы осознать тем, кто искренне желает возрождения России. Среди многочисленных преступлений нынешнего режима на первом месте стоит не ограбление народа, даже не его физическое уничтожение, а попытка лишить людей веками наработанных духовных ценностей, превратить их в скотоподобные существа.

И наказания ныне заслуживают не только те, кто способствует новоявленным квислингам, но и те, кто все понимая, уклоняется от борьбы с преступным кланом.

А.Г. Кузьмин, д. ист. наук



Статья публиковалась в сборнике „Русский народ: историческая судьба в ХХ веке”. М., 1993.